Наконец-то мы остановились. Люди везде люди, без языка можно найти общий язык. Нас напоили, усадили на кривоватый чурбачок и даже одарили кокосовым орехом с кисловатым прохладным соком. Отполированные валуны, как каменные пальцы, торчат из влажного песка: несколько часов назад возле них еще плескался океан. Сейчас отлив, йода отступила, но он совсем рядом — серебрятся солнечные блики, будто движется косяк блестящей рыбы.

Карин, так зовут женщину, живет здесь с двумя сыновьями; муж, рыбак, утонул много лет назад, когда дети были еще вот такими — мокрая, в мыльной пене рука показывает совсем невысоко от земли. Старший, лет пятнадцати, сидя на корточках, налаживает плетеную ловушку для рыбы, младший, прихрамывая, опираясь на палку, бродит по двору, поглядывая на нас. Хромота — результат полиомиелита, теперь его лечит врач, даже в селениях вместо колдунов и знахарей появились медицинские пункты. Раньше больные лечились у боном де буа, что означает лесной добряк — нечто среднее между колдуном и знахарем. Теперь на Сейшелах запрещена частная медицинская практика. С 1980 года все лечебное обслуживание бесплатно, бесплатны и лекарства, выдаваемые по официальным рецептам.

Тяжелая листва никнет в горячем потоке света, сияющая плоскость океана подчеркивает бесконечность пространства. Три отрешенные человеческие фигурки на клочке земли будто впаяны в пейзаж, как и нехитрое, похожее на сарай жилье из старых ящиков с обрезками жести вместо крыши, незастекленными проемами окон и пожелтевшей циновкой вместо двери над входом. Торцовая часть домика забрана потемневшими, плохо пригнанными досками, на них гирлянды сухих трав, связки мелкой рыбешки.