В освещенное косым лучом пространство между пальмами и старым деревом врывается живая торпеда. Взвизгнув, шарахается собачонка, рассыпаются в стороны мелкие пестрые куры. Юный сейшелец, белозубый, крутолобый, как молодой бычок, с короткими, туго скрученными кудряшками, тормозит босой ногой и, подняв облако рыжей пыли, спрыгивает с доски самодельного самоката. Мальчишка, будто монетками, облеплен круглой рыбьей чешуей, под мышкой зажат клеенчатый сверток, из свертка, пронзенный прутом, свисает осклизлый рыбий хвост: соседи поделились уловом.

В нескольких крупных магазинах города цены слишком велики, и, хотя местные воды населены восьмьюстами видами рыб, океан не обеспечивает горожан рыбой. Лишь немногие рыбаки имеют снасти для ловли и снабжают жителей небольшим количеством дешевой рыбы. Дети почти не видят ни молока, ни мяса, сейшельский стол держится на рисе и рыбе.

В каждом экзотическом городе любая дорога неизбежно приводит на рынок, и Виктория не составляет исключения. Попадаем на базар, что носит имя рыбный, но лишь на одном прилавке розовеют тунцовые тушки. В центре — небольшой, выложенный зеленоватым камнем водоем, продавец-негр в живописном лимонно-желтом клеенчатом фартуке ополаскивает широкий нож в водоеме и приступает к разделке тушек. Покупатели, нанизав сочные куски на длинный прут, уносят рыбу.

Над водоемом скривилась старая, лишенная листвы мимоза, на голом ее остове пара некрупных белых цапель. Склонив головы, следят за мелькающим ножом: не перепадет ли что-либо? Неподвижные, будто изваянные из гипса, они не обращают внимания на говор, скрип тележек, квохтанье связанных за ноги кур.