Позади тридцатидневный переход из Европы.

Перед нами открытые в начале XVI века португальскими мореплавателями острова.

Ошвартованный левым бортом, стоит Курчатов в порту Виктории, на пирсе Лонг-Пир. Когда-то остров Маэ носил звучное имя Иль-дАбодан. Из гавани город не виден, лишь нависают стеной суровые горные пики. За кормой виднеются странные очертания острова Силуэт с ровной, будто срезанной ножом верхушкой.

В ожидании увольнения в город пишем то немногое, что видим: я — горные пики, Алексеев — вид на бухту с голубым островом, лишенным вершины. В зрителях недостатка нет: после месяца утомительного плавания люди неприкаянно бродят по палубам к ожидании желанного свидания с землей.

Удивительно красивы переливы цвета в лагуне. Муаровую поверхность бледно-зеленоватых вод прошивают опаловые стежки течений, сплавлены воедино сложные оттенки изумрудно-зеленых, кобальтово-голубых, оливково-травяных тонов.

—Красота, какая удивительная красота! — делится с присутствующими при рождении этюда художник Алексеев.— Не зря утверждал Достоевский: никакая фантазия не может выдержать сравнения с действительностью! Нет, вы только взгляните: каждый островок имеет свой цвет, свой голос.

И трепетной рукой выдавливает на палитру все имеющиеся в тюбиках зеленые краски. Но аудиторию уже как ветром сдуло: спикер объявил увольнение. И тут в нашей семье назревает очередной конфликт.

— Ты знаешь, я, пожалуй, задержусь немного. Это же дописать надо.