— Внимание участников экспедиции! Кто за пауками,

к трапу! — разносит спикер голос Федора Пастернака.

Объявление обескураживает, но подкативший к трапу местный пузатый автобус разъясняет ситуацию: куда-то едут.

— Может быть, и мы...— неуверенно вопрошает мои муж, предвкушая возможность избавиться от необходимости транспортировки этюдников: ведь ему приходится таскать и свой и мой тоже. Но нет! Что можно увидеть из

автобуса? В жизни всегда приходится чем-нибудь жертвовать, жертвуем пауками и этюдниками. Гительзон и его спутники тоже воздержались от поездки — вместе налегке отправляемся в путь.

Последняя железная ступенька трапа — еще корабль, родина. Один короткий шаг — и ноги ступают на землю Сейшел. Нигде и никогда не бывает столь цепким глаз и обостренным чувство, как на не виданных дотоле землях.

В очень чистом порту низко остриженные газоны пестрят мелкими, похожими на нарциссы цветами. На асфальте скачет и мельтешит нарядный птичий народ, перелетают воробьиные стайки. Да и воробьи ли это? Среди скромных сереньких птичек рдеют огоньками красногрудые, с алыми перышками красавцы, будто несет ветерок над землей яркую осеннюю листву. Может быть, это ток-ток — сухопутный ткачик, из-за ярко-красного брачного одеяния его называют кардиналом. Воробей же, завезенный па Сейшелы в тридцатые годы, не был еще известен на островах.

Оказывается, воробьиный век не так уж короток —

лет,— спешу поделиться немногими имеющимися в моем распоряжении сведениями. Да, да,— поддерживает Иосиф Исаевич.— Но, как подсчитали орнитологи, это общие цифры, средняя же

их жизни — всего несколько месяцев.

Они любят странствовать: однажды воробей, окольцованный в Москве, был пойман в Африке, мы встречали этих птиц и на зимовках полярников.

Обсуждая птичий вопрос, минуем территорию порта, широкая прямая магистраль ведет в город Викторию.