Но он не успевает рассказать, в чем дело, ибо провожатый останавливается возле железного бруса, подвешенного к стволу вместо гонга, и, протянув руку, наставляет указательный палец на отдельно стоящий небольшой коттедж.

Темный проем вместо двери ведет в комнату, оттуда слышно ровное стрекотание пишущей машинки. Длинный коричнево-золотистый жук, расправив дрожащие крылья, гудит и бьется о белую стенку веранды. «Йик-Йиик»,— тревожно попискивают перед дождем невидимые в кроне баньяна птицы.

— Я думаю, ты можешь побеседовать с ним сама... А я поделаю наброски,— полувопросительно, полуутвердительно говорит мой муж,— все-таки ты женщина!

Я благодарна за «все-таки», но не настолько, чтобы принять на себя миссию встречи с мистером Саймоном. Возможно, мне приходится чуть-чуть поднажать плечом, но мы вместе минуем веранду и рядком вступаем в кабинет.

Глаза с трудом привыкают к помещению. Единственное окно затянуто вьющейся зеленью. Письменный стол завален бумагами и папками. Внушительный холодильник, пишущая машинка — вот и все убранство, если не считать желтого клубка у порога, тощей, похожей на динго собачонки, и самого мистера Саймона, восседающего в кресле в рубашке и шортах цвета хаки.

Пес вяло потягивается и вновь сворачивается клубком, не удостоив пас даже ворчанья. Что касается мистера Саймона — плотный, массивный, широкогубый, с блестящими, чуть выпуклыми глазами и завитками волос над высоким покатым лбом, он медленно приподнимается, вырастая, из кресла.