Спешу начать монолог, в коем неоднократно фигурирует звонкое «рашен шип» (русский корабль), а также повторяемое па все лады «пейнтор» (художник). Хоть что-нибудь да должен он понять из моей выразительной речи!

Извлеченные открытки — репродукции с наших картин, а также книга об Океании и краски довершают дело. Во всяком случае, мистер Саймон неожиданно раздвигает слегка вывороченные губы в широкую улыбку, обнажив ровные, крепкие зубы, которыми при желании можно перекусить корабельный канат.

В воздухе стоит тягостная, духота, предвестник тропического ливня. Саймон, отерев белоснежным платком капельки пота с шоколадно-коричневого лица, обращается к нам с пространной речью, что льется из его рта так же свободно, как вода из бутылочного горлышка; вероятно, он не может даже предположить, что первые, последние и все остальные, находящиеся посреди фразы слова остаются нами не понятыми. Ясно одно: распорядитель острова, как и другие его соотечественники совсем не прочь получить в качестве «презенту» свой портрет. Торопливо произносит «йес, иес» отодвигая на край стола пишущую машинку принимает в кресле импозантную позу, выпрямив спину и одарив Алексееву ласковым, ждущим взглядом.

Друг мой уже увлечен характерной моделью, чьи чертил лица не оставляют сомнений в африканском происхождении. Мелькают карандаши, фломастер. Последнее, что вижу: тяжело, опираясь на подлокотники кресла, мистер Сайгон приподнимается, пытаясь увидеть рисунок, и, не» снимая с лица оживленной улыбки, делает царственный жест рукой, предоставляя в мое распоряжение остров Фаркуар, чем и спешу воспользоваться.